?

Log in

  
Наровля задыхалась. Наровля снова живёт - дышит.
Вдох.
В поезде выясняется, что я забыла паспорт и подключить телефон. Вечерние передряги собрались и требуют отчётностей. Ничего не поделываешь, придётся напиться «Лидским». В купе с нами – дед, съехавший со времени. На верхней полке погружается в эротическую дрёму мой спутник. Сидим с дедом, как старые знакомые, не произнося ни слова, по очереди прикладываясь к бутылкам. Не одиноко. Поезд трещит под ногами, и искры месяцев отлетают от колёс.
С утра дед отвечает: «Двадцать минут пятого, ой, четвёртого. То есть – шесть двадцать». Мы уходим. А дед едет дальше, причём название его станции записано на бумажку, а он почти ничего не видит.
Калинковичи. Собаки на площади («собачий город»), окрашенной солнцем в медовый цвет, курим, ёжимся, как будто бы совершили перелёт в машине времени, но не очень удачно: не подумав о погоде. Маршрутка пересекает мою любимую Припять. Она всё-таки отделяет Мозырь от Калинковичей. Уверена, они скоро сольются, а последние станут гарлемом. Совсем швейцарец Мозырь нефть из земли пьёт.
Выдох.
Наровля. Едет девочка на велосипеде, а за ней – мы идём. У девочки «жменя» семочек в руке. А вторая – на руле. Едет девочка просто так, без всяких дел – и шелуха на асфальт – следом за девочкой. Ля-ля-ля – девочка. Светит солнце. Девочка – это рыбка. А аквариум - Наровля.
Вдох.
Нас не двое теперь, а четверо. К этому сложно привыкнуть. Разговор – сплошь опосредованный. Посредственность эмоций мальчики-девочки. Стиль: сериал «Друзья». Китч развратности, а за ним – тоска о чужих душах. Они остались там, но пока не слишком далеко для того, чтобы не чувствовать прикосновений.
Выдох.
Ещё одна пересадка и мы наконец едем в Наровлю.
По дороге попадается колхозное кукурузное поле с деревянным православным крестом, обвязанным языческими лентами. В очередной раз поражаюсь загадочной белорусской душе.
В автобусе какой-то субъект заговаривает так:
- Ночью надо СПАТЬ
Ничего себе повод для знакомства).
Вдох.
В номере, как обычно, пахнет дезинфицирующими. А вешалка в шкафу падает от малейших моих прикосновений. Я всегда её роняю. То есть роняла. Играем в «А это будет наш холодильник». Машина времени скрипит и поворачивает колесо. Времена иногда смешиваются…
Выдох.
В Минске – солнце! Голубь, промокший во время частых внезапных дождей, распластал крылья на асфальте. Ну нет сладу с Мальчиком Громом.
Вдох.
Ночь в Наровле пахнет сырой землёй и быстрой любовью. Мост перед парком окружён старинными дубами, берёзами и тонкими, словно его пальцы, неизвестной породы деревьями, которые – наверняка – ещё под эдвардскими пальцами ходили и выгибались как любимая немка. Идём под выныривающим светом фонарей, вначале нарочито смешливые, но вот уже то самое, так и не определённое (страх, восхищение), проникает в тело, разливается под кожей. Колет лодыжки и говорить больше не хочется. Обхожу все лужи нарочито старательно: так не хочется видеть его раньше положенного. Впрочем, старик и сам показывается только целиком (чего я боюсь?), представая уже с заложенной за спину рукой и чуть приподнятой бровью.
Выдох.
А вот и старый. Ризолитами во все стороны света. Солнце ходит у него под землёй, каждое утро появляясь у окон будуара хозяйки. Ну вот и она, расчёсывает волосы, готовиться к утреннему чаю. Там, между «прыбиральней» и комнатой для гостей, ещё спит супруг и черноокие местные красавицы стреляют глазами с картин. Сквозь окна в общий коридор сочится свет, пыль летает в воздухе. Дворец просыпается.
А в это же время, сто лет спустя, двое рассматривают, как занимаются любовью улитки. Дело в том, что они целуются усиками и совершенно неясно, откуда потом берутся дети.
Вдох.
Последствия искусственного пюре таковы. Оба мучаются желудками и засыпают во время разговора. Скоро одиннадцать, в гостиницу нужно вернуться до двенадцати, а это значит, самым насущным вопросом является: есть ли смысл бытия, если тебе больно? Я долго размышляю над этим, рассматривая узоры на стенах. Всё-таки встаю, сбрасывая бренные простыни и готовлю искусственный кофе. Если кофе из пакетика заварить кипятком, искусственные сливки сворачиваются и превращаются в сливочных головастиков, которые ходят по стакану и туда и сюда. Усилием воли отгоняю головастиков и пью кофе – со сливками.
Из мрака выныривает дворец.
Выдох.
Я вижу старого дядьку. У него потрёпанный коричневый велюровый пиджак и весьма плачевный вид. Он прошёл войны и революцию, ему вырывали внутренности и наматывали их на немецкие штыки, его сад сгорел, греческий мальчик лишился гениталий. Теперь это девочка, с густо намазанной цементной юбкой. И каждый прохожий гадает, что заставило его не взмыть в небо, утопиться в Припяти, а скорее – они не думают ничего. Мы – смеёмся. Из глубины парка доносится игривый ритм, там мальчики уже выбрали девочек и тащат их к реке.
Девушки с картин закрывают глаза руками.
Курим. Я ищу в окнах лица, не нахожу, после снова всматриваюсь в темнеющие коридоры. А там – просто пепел, цемент и мусор. Дядька смотрит на меня и достаёт двустволку. Я начинаю понимать: он съехал со времени и больше никому не верит.
Уходим.
Вдох.
Спускаемся к реке. Летучие мыши бросаются к нам, будто бы хотят съесть. Но – нет, им прикольно вот так набрасываться на людей, а после мчаться во мглу. Я отбиваюсь руками, он бросает в воду последнее желание и мы взбираемся в гору. Где нет ни мышей, ни людей. Только каменные кресла с розочками на боку.
Выдох.
Когда она закончила с туалетом, разбудила мужа, они спустились вниз, на столе уже дымился чай. Серебряная ложечка высовывалась из сахарницы и блики солнца играли на гранях. Она взяла газету, раскрыла наугад и прочла: «Дима Колдун отказался участвовать в Славянском базаре». Чайки сменили летучих мышей, а Припять стала будто бы чуть ближе. А он? Он бестолково рассматривал косяки окон и рассеянно думал о том, что завтра нужно ехать в Минск, а после в Прилуки. И что шоколад – это перспективная стезя…
Вдох.
В воскресенье было солнечно. Мы чуть не опоздали на маршрутку. Перед «Гастрономом» собрались старушки продавать семечки и немного слов.
Дворец в Наровле сыпал извёсткой и спокойно вот уже много лет наблюдал за тем, как деревья вокруг то сбрасывают листья, то одеваются зелёным. Припять бурлила за обрывом – совсем недалеко, а по выходным на каменных креслах с розочками раскладывали целлофан и закусь местные пьяницы. Иногда только в коридорах появлялись люди, да и то уже мало нарушая заведённый им веками полу-покой, полу-забытьё.
Ему было много лет. Он переживал и шумные уроки, и винтовки у горла «русских», и яркие балы, и постапокалиптическую почти меланхолию. И лестницы переставлялись так же легко, как украшались позолотой стены. Когда-то… Когда-то над крышей возвышался герб, словно кокетливая шляпка над высокой причёской Потворовской или Ратынской. Ну, он был, конечно, много большим, чем легкомысленной деталью туалета. Этот герб – борзая на щите – был воплощением имени. Символом тех, кто дал ему жизнь. Пропуском в мир богатства, в свет, где каноны кажутся незыблемыми, до того момента, пока кто-нибудь их не нарушит. С лёгкостью, с «обаянием», присущим «буржуазии».
Когда на кухне, в обычной многонаселённой коробке на улице Казинца, Горвату в голову пришла идея «съездить посмотреть» на фамильное достояние, мы ничуть не догадывались о том, что скрывают стены из старинного красного кирпича. Прочные, словно каждый из этих кирпичей, отдельно, обжигался в печи, как произведение искусства. Нас манила довольно дешёвая, незамысловатая история о девушке, мифической дочери легендарного владельца, что бродит среди стен дворца, которая когда-то (давным-давно…) покончила жизнь самоубийством в неком озере близ строения. Сейчас, когда нам известны многочисленные детали и подробности жизни обитателей, когда Наровля – открытые стены, кажется смешной и нелепой такая раздутая, драматическая, но в общем пустая и не имеющая оснований история. Но вот уже больше года прошло. А на той кухне всё только начиналось…
Разыгравшееся воображение будоражило. Мы дали ему немного времени и при первой же возможности направились на юг, где Припять с разбросанными в стороны «коленами» - словно жилы на листке. Горват сразу решил, что останется ночевать во дворце и ехал туда именно с этой целью. Я искала приключений – и потому была не против небольшого нервного коллапса. Мы провели часы в маршрутке, остановившись в Бобруйске под проливным дождём, доехали, наконец, в Наровлю. Она встретила нас предночным сумраком, широкой прямой главной улицей, площадью с «Гастрономом», немногочисленными прохожими. Приехав в город, мы поняли, что понятия не имеем, где находится дворец. Побродив по городу, мы наткнулись на двух девочек. Интересное дело: «Дворец?» Они не понимали, о чём мы. Перебрав все возможные синонимы, мы в конце концов наткнулись на – «пански дом».
И вот он перед нами. Двести метров по вьющейся между деревьев дорожке, в итоге – по широкой дороге – когда-то подъезду к дому. Она и сейчас осталась самой широкой, прямой, усаженной по краю постаревшими деревьями. Может быть, она помнила цокот копыт ещё. Вот эти «может быть», «возможно» - они были повсюду. Всё вокруг существовало пока только в наших головах. И как же размыто и неясно всё было.
Но об этом мы узнали много позже.
Он был ужасен. Не в смысле, отвратителен. Дворец наводил ужас. Громада с кое-где плешью облупившейся штукатурки, распахнутыми окнами, с обломанными ступенями лестницы. Весь серый и мрачный, застыл на фоне темнеющего неба.
В предпоследнюю нашу поездку мы по-настоящему испугались: Дворец превратился в развалюху, в обломок кирпича, в нежилое строение, маленький, сплющенный и… жалкий. И вот это-то пугало больше всего. Исчезло величие и мощь, которые он сохранил и хранил для тех, кого надеялся впечатлить, как обедневшие графини хранят полвека платья для того, чтобы было в чём появиться перед обществом. Ведь бедность – самое страшное унижение для тех, кто считал богатство врождённым элементом в крови.
В общем в ту ночь мы так и не смогли войти: по-настоящему испугались. Я плохо помню все обстоятельства. Было каменное кресло, то самое, с розочками. Были мы. Холод. Дрожь. Ужас, когда вглядывалась в окна. Как-то прошла ночь. Кажется, утром мы всё-таки вошли. Дворец – плеяда комнат, стен двух слоёв: нижний – красного кирпича, такого, что он ещё нас переживёт; верхний слой – советский, вероятнее всего, тех времён, когда после немцев здесь устроили школу. С потолка свисают деревянные балки, на крыше растут кусты. Кругом – надписи.
Мы вышли на трассу и уехали. Так всё и началось.
Дворец гадал: вернутся?

БУДЕМ

Есть люди, ничего не требующие взамен.
После встречи с Антоном Астаповичем вопрос, который я задаю себе, – зачем ему всё это? Зачем ему нужно давать официальный запрос в Наровлянский райисполком (а он обещал это сделать уже завтра!), зачем говорить: "Дальнейшие шаги будем предпринимать, исходя из информации, которую получим"? Одно только слово БУДЕМ даёт даже не веру, а уверенность, что всё получится. И я уже вижу, как по дворцовым коридорам бегают маленькие Горваты, сворачивая ковровые дорожки "в гармошку".
Что ж, БУДЕМ ждать, что скажет официальная Наровля.

312Г000536

 Если хотите купить дворец, узнайте, кому он принадлежит.
14.05.2007 г., постановлением Совмина за № 578 дворцу в Наровле присвоен статус историко-культурной ценности 2-й категории (национальное значение) под шифром 312Г000536. На данный момент дворец находится на балансе Наровлянского районного отдела культуры. Такая незначительная информация, но ушли месяцы, чтобы её получить. Если бы не Антон Астапович (председатель Таварыства па ахове помнікаў гісторыі і культуры), месяцев ушло бы намного больше.
Но вот, когда загадка оказывается разгаданнной, появляется новая. Вдруг оказывается, что дворец передаётся "на баланс" другому собственнику.
Мачало – начинаем всё с начала.
 

Profile

narowla
Дворец Горваттов

Latest Month

August 2007
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars